Судебные уставы в их первоначальной редакции знали только судебное закрытие дверей заседания; позднейшие законы дополнили его несудебным, предоставив эту меру
В Русской Правде нет преступлений против церкви. Это объясняется тем, что церковь заимствована нами из Византии, откуда она и принесла церковные постановления уже совершенно готовыми, вносить их в Русскую Правду для составителя не было повода: это было “не русское право”.
Не отличаются ли уголовные правонарушения от неуголовных тем, что первые идут наперекор таким правомерным потребностям, удовлетворение которых необходимо
Вопрос об объеме судебных действий, подлежащих порядку негласного разбора, весьма спорный при первоначальной редакции устава, значительно упрощен по закону 1887
В Русской Правде о преступлениях против нравственности не говорится. Семья древнее государства. Надо думать, что преступления против семьи и нравственности были известны с древнейшего времени, еще до Русской Правды.
Не состоит ли разница между уголовными и неуголовными правонарушениями в том, что первые идут в разрез удовлетворению важнейших и более или менее важных правомерных потребностей
Законные ограничения гласности вызываются и у нас теми же основаниями, что на Западе. Но между нашим законодательством и западноевропейскими по этому предмету есть и различия.
Термины “воровство” и “вор” не имеют в Москве специального отношения к преступлениям против имущества: под воровством разумеется преступление вообще, под вором – всякий преступник.
Не отличаются ли уголовные правонарушения от неуголовных по содержанию страдающих от них правомерных человеческих потребностей
Правило о гласности судебного заседания принадлежит к числу наиболее существенных форм судопроизводства, так как творцы нового нашего процессуального законодательства исходили из мысли, что “публичность судебных заседаний есть одна из лучших гарантий правильности судебных действий и одно из главных условий доверия общества к суду”[1].