Press "Enter" to skip to content

Судебное решение

О судебном решении говорят, что оно есть переложение абстрактной нормы в конкретную[1]. В действительности судебное решение есть создание права на данный случай, и уже поэтому оно носит на себе печать творчества.

Логическая операция умозаключения от действующего права к данному случаю – операция, в которой видят обыкновенно существо судебного решения, – есть только его форма, хотя и необходимая, но вовсе не характерная для него. Эта форма не отличает судебного решения от других предпринимаемых нами решений, не имеющих ничего общего с судебными.

Судебное решение, как и всякий сознательный акт воли, имеет основание в нашей мыслительной деятельности, но значение его для права лежит не в этой мыслительной деятельности. Оно лежит, с одной стороны, в авторитетном, т. е. исходящем от государственной власти установлении права, и с другой – в индивидуальном характере устанавливаемого им правосоздания.

Этим последним признаком, т. е. индивидуальным правообразованием, судебное решение отличается резко от закона, который имеет в виду, если не говорить о привилегиях, целые ряды сходных между собой случаев, содержа в себе, поэтому, условные и общие определения права, относящиеся только к будущему.

Судебное решение, напротив, имеет дело с индивидуализированными отношениями, лицами и событиями, принадлежащими прошлому и настоящему, и его определения всегда конкретны и безусловны. Говоря иначе, закон выражает общее и действует дальше, чем судебное решение, которое, в свою очередь, превосходит закон своей непосредственностью и безусловностью в конкретном регулировании настоящего.

Но признаком авторитетного, т. е. государственного установления права, судебное решение и сходится с законом, представляющим собой то же авторитетное, т. е. исходящее от государства объявление о том, что должно быть и что не должно быть правом.

В этом отношении судебное решение не только равносильно закону, но и сильнее закона в смысле практического регулирования жизни, которое может обходиться и действительно обходится долго в истории права без закона, но не обходится без viva vox, т. е. живого слова судебного решения.

Это и понятно, так как закон, по меткому замечанию Бюлова, есть не действующее право, а только план или проект будущего и желаемого правопорядка, приготовление или попытка к его осуществлению.

Он дает приказы относительно того, что должно быть соблюдаемо, как право, и что – нет, и если эти приказы исполняются беспрекословно людьми с развитым чувством долга и законности, то неразумие, небрежность, своекорыстие и страсти большинства человеческого рода ставят непреодолимые преграды добровольному следованию этим приказам.

Поэтому правовой порядок не может считаться обеспеченным при существовании одних таких приказов, и поэтому же рядом с законодательным аппаратом и даже преимущественно перед ним государство держит наготове суды, обеспечивающие во всех случаях исполнение его приказов.

Таким образом, судебная деятельность помогает закону осуществлять и продолжать только начатое им дело поддержания правового порядка, и лишь непрерывному отправлению этой деятельности мы обязаны тем, что, в пределах возможного, правовой порядок становится тем, чем он должен быть, т. е. властью, возвышающейся над всяким личным произволом и действительно управляющей жизнью общества.

Следовательно, судебное решение – так же, как и закон, – есть устанавливающий право акт государственной власти, и оно – так же, как закон, – наделено полнотой принудительной власти, принадлежащей государству. Судебное решение носит в себе, можно сказать, всю силу права, удерживаемую им даже тогда, когда оно противоречит закону.

Поэтому и последнее слово в деле конкретного установления и поддержания правового порядка принадлежит не закону, а судебному решению. Правосоздание не завершается законом, – оно завершается судебным решением. “Не закон, а закон и судебная власть дают народу его право”, – этими словами Бюлов заканчивает свою интересную статью, посвященную анализу закона и судебного решения[2].

Если таково значение судебного решения в современном праве, которое ограничивает судью при постановлении его решений пределами действующего права, представляющего огромное развитие законодательной деятельности, то значение это было еще больше и в недалеком от нас прошлом, когда законодательство не проявляло такой энергии, как в Новое время и, при неопределенности своих источников, оставляло огромный простор как научно-догматическому, так и судебному творчеству в праве.

Не далее, как в XVIII в. господствовал взгляд, который считал так наз. “communis opinio doctorum”, т. е. общее мнение юристов, обязательным для всех судов источником права, и еще в половине прошлого столетия известный германист Maurenbrecher предлагал в случаях разногласия между авторитетными юристами решать спорные вопросы, опираясь на государственное признание, по большинству выраженных в пользу того или другого мнения голосов[3].

Это “общее мнение юристов” входит в состав догматической юриспруденции, о которой мы будем говорить после, а что касается судебного решения, то о причислении его к источникам права не может быть речи потому, что, во-первых, оно постановляется только на данный случай, и, во-вторых, ни один суд не связывается формально ни своими предшествующими решениями, ни решениями других судов.

Единственное исключение из этого правила – допускаемое как нашим, так и европейскими законодательствами в пользу решений высшего кассационного суда, отменяющих сразу или при вторичном постановлении решения по существу дела других судов, обязанных в этом случае сообразоваться с данными им указаниями, – имеет силу закона лишь для того дела, которое служит предметом данного кассационного решения, и не распространяется на другие, даже однородные дела, по которым каждый суд сохраняет полную свободу суждения[4].

Следовательно, и это исключение не колеблет основного различия между судебным решением и источником права, не ограничивающим своего действия каким-либо одним делом.

Таким образом, творчество судебного решения, как оно ни несомненно, есть лишь индивидуальное творчество, и ни одно судебное решение не выходит за пределы регулируемого им отношения.

Поэтому считать судебное решение источником права можно было бы лишь в том случае, если бы понятие источников права принималось в широком смысле, которым охватывалось бы как общее, рассчитанное на будущее, так и индивидуальное, регулирующее одно настоящее правосоздание.

Раз же мы принимаем понятие источников права в тесном смысле, в котором оно предполагает абстрактную норму, рассчитанную на неопределенное число случаев применения, то судебное решение, представляющее собой конкретную норму, само собой исключается из этого понятия.


[1] Gierke. Deutsch. Privatr. I. С. 177.

[2] Bulow. Gesetz und Richteramt. 1885.

[3] Maurenbrecher. Lehrbuch des gemeinen deutschen Privatrechtz. 1840. I. С. 30-34, 72, 114 и след.

[4] Статьи 811-813 Уст. гражд. судопр.; Статья 5 Code civil.; Немецкий Устав гражд. судоустр. (§ 137) и имперский закон 17 марта 1886 г. предписывают отделениям (сенатам) высшего имперского суда не отступать по подлежащим их рассмотрению вопросам права от решений других отделений (сенатов) этого суда или общего собрания его отделений – иначе, как с согласия общего собрания тех же отделений.

Но эти постановления немецкого закона касаются только внутреннего распорядка дел имперского суда и имеют целью поддержать единство его практики, не затрагивая принципа свободы суждения всех судов. См. Stobbe. Handb. I. С. 188-189, и Gierke. Ibid. С. 177-178.

Comments are closed, but trackbacks and pingbacks are open.

error: Content is protected !!